Реальная 1/20



Реальная 1/20

Реальная 1/20

Оторвавшись от производства, рынок рушится быстро

Анатолий Вассерман

По ходу коллективной беседы в знакомом информационном агентстве один из сотрудничающих там экономистов вспомнил, как в начале лихих девяностых участвовал в конференции, где моднейшие тогда специалисты с благословенного самим собою Запада преподавали коллегам из свежеразрушенного Союза основы нового единственно верного — как и недавно ещё всесильное в пределах социалистической части мира — вероучения. Кто-то (увы, собеседник не вспомнил, кто именно) из наититулованнейших гуру экономикс (так — чтобы отличать микроэкономические исследования от макроэкономических — прежде всего политической экономии — называют — по книге «Economics: An Introductory Analysis» (1948) лауреата (1970) Нобелевской премии по экономике «за научную работу, развившую статическую и динамическую экономическую теорию» Пола Энтони Фрэнковича Самуэльсона (1915.05.15–2009.12.13) — комплекс учений, пытающихся идти от частного к общему и пристально рассматривающих отдельные производства и сделки) сказал: сейчас весь реальный сектор экономики — производство любых товаров и услуг — составляет всего 1/20 мирового рынка, и если он даже весь исчезнет, рынок этого не заметит.

Данное рассуждение напомнило мои собственные публикации разных лет, опирающиеся на обоснованную экономистом Джулианом Линколном Филип-Мордехаевичем Саймоном (1932.02.12–1998.02.08) в споре с известным вождём эколожных паникёров Полом Ралфом Уильямовичем Эрлихом (1932.05.29) закономерность: доля сырьевой составляющей в цене любого товара (и соответственно во всей экономике) в долгосрочной перспективе падает — просто потому, что совершенствование технологий рано или поздно изыскивает замену любому дорожающему сырью.

Это, в частности, породило серьёзные проблемы в СССР, когда на волне резкого подорожания нефти вследствие очередной арабо-израильской войны — Судного дня (1973.10.06–24) — руководство страны решило заткнуть уже существующие трещины в социалистической экономике пачками нефтедолларов. Через десятилетие мировое хозяйство радикально перестроилось, снизило энергопотребление множеством способов — от теплоизолирующих стеклопакетов до уменьшения автомобилей — и нефть подешевела раза в три. Цена всё ещё оставалась раза в 3–4 выше, чем до войны, но СССР уже слишком втянулся в зависимость от импорта не только товаров массового потребления, но и оборудования для новых — сравнительно высоких — технологий.

Но, конечно, ни я, ни тем более Саймон отродясь не доводили данную закономерность до логического завершения. Ведь понятно: если доля сырьевой составляющей в ценах станет пренебрежимо мала, от добычи сырья откажутся даже те, у кого в данный момент вовсе нет иного выбора (так, руды многих редких металлов сейчас добывают в основном — вручную! — дети в разных странах Африки, где иных источников заработка почти нет, а потому платят им лишь ничтожно малую часть цены изделий, неосуществимых без данных добавок). Если уж всё равно помирать с голоду, то вовсе нет смысла омрачать последние дни непосильным трудом. Значит, существует некий естественный предел удешевления сырья, определяемый в конечном счёте затратами труда — как непосредственного, так и овеществленного в технологиях и оборудовании — на добычу, доведение до применимого состояния и доставку. В полном соответствии с трудовой теорией стоимости, ныне отвергаемой, ибо из неё проистекает конечность существования хозяйства, основанного на чисто рыночных принципах, и неизбежность перехода к единой системе управления производством (и, значит, к единой собственности на средства производства, ибо собственность включает в себя право распоряжения и управления).

И уж подавно не мог ни я, ни тем более Саймон вообразить, что исчезновение какого бы то ни было вида сырья останется незамеченным. Раз уж, по Саймону, задолго до исчерпания сырьё подорожает настолько, что ему подыщут замену, то внезапная его пропажа парализует соответствующие производства впредь до подыскания замены то ли сырью, то ли самим изделиям. Если же в духе неведомого мне гуру предположить полное исчезновение всех видов сырья, то и от всего производства останется разве что долгая добрая память.

Увы, в рамках экономикс само понятие технологической цепочки почти не рассматривается. Так, рассуждение одного из основателей неоавстрийской — предельно антиколлективистской — экономической школы Людвига Хайнриха Артуровича эдлера (в переводе «благородный»: так во многих немецких государствах — в данном случае в Австрии — титулуют тех, чьё дворянство получено не за землевладение) фон Мизес (1881.09.29–1973.10.10) о невыгодности вертикальной интеграции, то есть объединения звеньев технологической цепочки в единой собственности, доказывает не только отсутствие у него элементарного знания логики (он говорит, что какие-то звенья могли бы получить дополнительную выгоду от переключения на партнёров, пребывающих в иной собственности, но не понимает, что прежние партнёры соответственно потеряют, а потому цепочка в целом ничего не выгадает), но и полное незнакомство его со сложностями согласования взаимодействующих технологий в целом и проистекающими отсюда затратами.

Судя по рассказу моего знакомого, нынешние адепты веры в благотворность неограниченной свободы личности без оглядки на общество шагнули заметно дальше основателей тоталитарной секты «либералы». Они в духе новомодной Маргареты Тинтин Элеоноры Эрнман Свантевны Тунберг (2003.01.03) веруют, что изюм добывается из булок, а электричество из розеток.

Правда, если оценивать весь мир только по результатам биржевых игр, можно и не в такое уверовать. Хотя бы потому, что названное в лихие девяностые соотношение — 1 доллар в ценных бумагах, опирающихся на реальные товары и услуги, на 19 в бумагах, опирающихся на другие бумаги — оказалось далеко не пределом. К началу нынешней Второй (по традиционной нумерации: так, Михаил Леонидович Хазин считает её Четвёртой, относя к той же категории ещё и спад мирового рынка перед Первой Мировой войной, и стагфляцию — сочетание застоя в развитии хозяйства с инфляционным всплеском цен — с конца 1960‑х до воцарения 1981.02.20 Роналда Уилсона Джон-Эдуардовича Ригана (1911.02.06–2004.06.05) и запуска им экономической системы, опирающейся на долгосрочное потребительское кредитование) Великой депрессии суммарная биржевая оценка производных ценных бумаг превзошла оценку реальных товаров и услуг примерно в тысячу раз. Тогда иллюзия постиндустриализма — хозяйства, зависящего уже от производства не материальных ценностей, а только услуг — овладела львиной долей не только рядовых биржевых игроков, по выражению Германна из пушкинской «Пиковой дамы», рискующих необходимым в надежде приобрести излишнее, но и серьёзных аналитиков, и — что уже особо опасно — лиц, принимающих решения. Деньги, выпущенные под обеспечение мнимыми, по сути, ценностями, перекосили весь мировой рынок настолько, что нарушили соотношения между разными производствами. Обрушение стало неизбежным. Соответственно по сути обнулилась и ценность производных бумаг: ведь за ними уже не стояли реальные ресурсы. Финансовым властям Западной Европы и Северной Америки пришлось вбрасывать немыслимые по прежним меркам потоки новых денег, чтобы предотвратить полное разрушение бирж: рядовому игроку разница между производными и реальными ценностями не заметна, и обвалились акции реальных производителей, что по биржевым правилам влечёт их разорение, то есть прекращение или в лучшем случае приостановку создания того, что и впрямь необходимо.

Производные бумаги возникли для страхования реальных сделок: торговцы ими принимали на себя львиную долю рисков неисполнения контракта и/или неожиданных изменений цен. Прибыль от торговли производными представляла собою обычную плату за страховку. Но когда рынок производных в десятки раз превзошёл реальный, он превратился в рычаг раскачки — а не стабилизации — хозяйства. Как и предупреждает диалектика, количественное изменение переросло в качественное. Но данную древнюю науку также объявили лжеучением, ибо на неё опирался Маркс. Последствия, увы, очевидны.