ГЛАЗ — АЛМАЗ!

Прослушать новость


Анна Рузанова

Максим Арцинович — человек многогранный. Ювелир, бизнесмен, меценат, генератор идей успешных стартапов. Он верит в способность разума, анализируя прошлое и настоящее, дать точный прогноз на будущее, найти удачное решение здесь и сейчас.

Наш разговор начинается примерно в полдень. В московском представительстве ювелирного дома MaximiliaN необычайно тихо. Лишь часы с циферблатом из флагов разных стран ритмично тикают на стене под потолком. За окном на солнце сияет храм Христа Спасителя.

Золотые лучи света попадают и в помещение. На застывшие фигуры из камня — предмет особой гордости владельца. На портрет афганской девочки — подарок от друга-фотографа Стива Маккари — самую знаменитую фотографию за всю историю существования журнала National Geographics, слава которой не утихает до сих пор. Ее пронзительные зеленые глаза перекликаются с россыпью лежащих на столе изумрудов и ярким светом так, что сияние только усиливается. Чуть позже, когда мы будем разговаривать с Максимом почти что обо всем на свете, мне станет ясно одно: когда он говорит о камнях, в его взгляде тоже появляется особый, ни на что похожий блеск.

— Как родилась идея заниматься ювелирным бизнесом?

— Когда бизнесмены дают интервью, они часто говорят: «Я взял яблоко, помыл его, красиво упаковал в блестящую бумагу, продал и купил два яблока. И так вырос до международной корпорации». У нас такого не было, — говорит Максим Арцинович и разводит руками. — Я потомственный военный, вырос в маленьких военных городках на Дальнем Востоке. В 1992 году окончил Ленинградское Высшее военно-морское училище имени Дзержинского. Там я получил специальность инженера-кораблестроителя и военного переводчика и уехал служить за границу. Для меня очень важны такие понятия, как долг перед отечеством, честь и слово офицера. Целого интервью не хватит, чтобы рассказать, чем я только не занимался: возил из Европы разные товары, продавал в Латвии медь и бронзу как лом цветных металлов, занимался в Петербурге недвижимостью и другими видами бизнеса и сумел выжить в бандитские 90-е. В 1997 году я начал заниматься дистрибуцией часов и ювелирных изделий известных швейцарских брендов. И это было первой предпосылкой к тому, что моя жизнь будет развиваться в этом направлении. А в 1998 году на Мальдивах произошла судьбоносная встреча с человеком, чьи слова стали для меня своеобразным вектором, указывающим дальнейший путь.

— Он подсказал вам бизнес-идею?

— Скорее, он дал мне направление. Это был Майкл Шулхоф — человек, который стоял у истоков компании Sony, американский миллиардер. Меня поразил тот факт, что он прилетел на своем частном самолете как пилот. А в качестве экскурсовода пригласил редактора National Geographics. Просто для того, чтобы тот рассказывал ему истории о путешествиях. Я не знаю, почему из всех постояльцев отеля Four Seasons он заговорил именно со мной. Чуть позже мы вместе ужинали, и уже Микки (так Майкл Шулхоф просил, чтобы я его называл) сам рассказывал мне истории из своей жизни. Физик по образованию, он занимался изобретательством, жил в Азии. Однажды он прочитал в газете объявление о найме на работу в только что открывшуюся компанию Sony, пришел и лично встретился с ее основателем Акио Моритой. Они очень друг другу понравились, потому что оба были изобретателями и говорили на одном языке. Он пришел в компанию менеджером и быстро сделал там карьеру.

Именно он придумал, что Sony должна иметь собственную компанию по бизнес-авиации за десятилетия до создания компаний NetJets, JetSmarter. А сама компания Sony существовала задолго до появления Apple и Microsoft, и Майкл Шулхоф владел десятой ее долей, которую после смерти Акио Мориты основные японские акционеры вынудили его продать. Им была невыносима идея, что американцу принадлежит значимая доля компании, которую они считают национальным достоянием.

— Эта история имела отношение к вашему бизнесу?

— Совершенно верно. Я рассказал Микки, что моя компания Lux Art занимается в России продвижением швейцарских часовых брендов и нескольких ювелирных компаний. Послушав мой рассказ, он сказал: «Нужно понимать, что когда ты занимаешься продвижением чужих брендов, то рано или поздно они от тебя избавятся. Ты тратишь свою энергию, деньги и время, создавая для них рынок, на который они приходят полноправными хозяевами, и ты больше не нужен им». Такие люди как Майкл — провидцы, и скоро я убедился в том, насколько он был прав. Я действительно тратил огромные деньги и силы на продвижение этих брендов: покупал обложки журналов, открывал магазины. Сейчас, когда прошло уже 20 лет с того момента, и я могу сказать, что абсолютно все компании из люксового сегмента выкинули из бизнеса своих представителей в России и открыли здесь свои собственные офисы.

Кто-то поступил более порядочно, выкупив у них бизнес и заплатив за все годы стараний.

Тогда Микки сказал мне: «Ничто не даст тебе такого уровня свободы и самоуважения, как
собственный бренд».

— Конец 90-х — годы кризиса. Вы не думали о том, чтобы немного повременить с созданием собственной компании, пока ситуация в стране не стабилизируется?

— Я трезво оценил обстановку в России. Это был переходный период, тяжелый, как в 1917 году, когда царь оказался слаб для того, чтобы удерживать власть, и просто легко ее отдал. По сути, в стране царила «семибанкирщина», страной руководили олигархи. Я всегда старался мыслить глобально, никогда не мыслил масштабами микроэкономики, старался быть визионером. Настроения людей тоже были пронизаны хаосом. Кто-то говорил о Миллениуме — проблеме Y2K, когда внезапно перестанут работать все компьютеры. Кто-то ждал прихода нового Мессии. Я решил, что, пока все чего-то ждут, я буду действовать, и зарегистрировал свой собственный ювелирный бренд MaximiliaN London.

— Почему вы создали английский бренд, а не российский?

— Ситуация с российскими ювелирными брендами того времени была весьма печальной. Это были всего лишь игрушки для жен олигархов, и эти бренды лопались, как мыльные пузыри, как только прекращалось финансирование. Поэтому я и создавал MaximiliaN как английский ювелирный дом.

Сегодня в космополитичном мире не имеет значения, где ты родился. Ты можешь иметь русские корни и быть английским ювелиром. В России рождается много людей, которые создают успешные международные ювелирные бренды. И я не исключение. Богатые люди знают, что, если ты купил яхту, у тебя должен быть порт приписки. Я выбрал Лондон как то самое место приписки для MaximiliaN. Это международный финансовый центр, город искусства и место концентрации в Европе самых богатых и знаменитых людей.

— Мало создать ювелирный бренд. Нужно, чтобы его покупали. Как конкурировать с великими ювелирными брендами?

— Я всегда понимал, что люди покупают не столько сами украшения, сколько бренд. Конечно, мне было понятно, что будет очень тяжело конкурировать с компаниями-легендами, такими как Tiffany, Harry Winston, Boucheron, Bvlgari. Однако здесь нужно отметить, что сегодня ни у одной ювелирной компании нет собственных производств. Только лишь дизайнерские подразделения, где художники придумывают новые формы и задают новые тренды. Сами украшения производятся в специальных частных ателье, расположенных по всему миру. Что касается качества, то лучшие ювелиры мира, которые работают на аутсорсинге для ведущих ювелирных брендов, работают и на MaximiliaN тоже.

Однако мало быть на уровне, нужно быть лучшими. Что я могу ответить, когда меня спросят: «Чем вы лучше Van Cleef или Cartier?» А я отвечу: «Ценой! Я просто не такой жадный, как они! У меня нет наценки в сто, пятьсот и тысячу процентов». Всех своих клиентов я «убиваю» ценой. Сегодня я маркетмейкер и создаю ценовой тренд в ювелирном бизнесе.

— Судя по каталогам, вы производите эксклюзивные изделия с большими камнями. В мире экономический кризис. Есть ли сегодня спрос на такую высокую ювелирную моду?

— MaximiliaN London — это ювелирный «мишленовский ресторан». Все очень изысканно, индивидуально, дорого. Но если мне и оставаться в этом бизнесе дальше, то я хочу сеть «ювелирного фастфуда», где я не знаю всех своих клиентов в лицо, а годовой объем продаж составляет несколько миллиардов долларов. Tiffany — компания, которая позиционирует себя как ювелирный дом с богатой историей, 90% прибыли делает на серебре. Они продают его по цене золота: 45 долларов за грамм вместо 60 центов.

Люди платят за то, чтобы просто прикоснуться к этой легенде.

Кризис очень сильно отразился на покупательской способности россиян. Если в 2008 году средний чек на украшения класса люкс был 80–100 тыс. долларов, то сегодня он упал до 10–15 тысяч. Сильнее всего кризис ударил по ювелирному бизнесу в 2014 году после падения нефти и введения санкций против РФ. Люди перестали тратить на люкс вообще. Казалось бы, внешне у людей все хорошо: они продолжают ездить на «Роллс-Ройсах», живут на Рублевке, но ходят закладывать свои часы и драгоценности в ломбард, чтобы продолжать оплачивать дорогостоящий отпуск на островах и платить за обучение детей за границей.

Ломбарды растут, как грибы, в самых элитных районах столицы и дают не более 10% от первоначальной стоимости изделия. К примеру, часы стоимостью 200 тысяч долларов скупаются по 20 тысяч и сразу же уходят в Китай и США на рынок ювелирного секонд-хенда. В этом смысле ювелир — как доктор: всегда знает причину и следствие.

— Как выжить в этом бизнесе, если у людей больше нет денег на люксовые украшения?

— В 2013 году мы заказали большое исследование в Англии на тему «Динамика изменения цены на цветные драгоценные камни за период последних 100 лет». Это исследование показало нам, что во время кризисов, войн и конфликтов падает цена на ювелирные украшения и растет спрос на драгоценные камни. Обеспеченные люди бегут подальше от катаклизмов и предпочитают иметь с собой «кубышку» на черный день. Когда деньги лежат на счету в банке или находятся в облигациях и акциях, их видят все спецслужбы мира. Стоит перевести их в драгоценные камни — и они мигом исчезают с радаров. Поэтому в 2014 году, когда вторично рухнула цена на нефть, и стало тяжело зарабатывать деньги на ювелирном рынке, мы быстро переквалифицировались и стали инвестиционным бутиком.

Здесь работает простая арифметика. В 1913 году на земле жило 2.5 миллиарда человек, сегодня нас уже 7.2 миллиарда. Уже в 21 веке нас будет больше 10 млрд. Драгоценные камни — это исчерпаемый продукт. Население земли становится все больше, а редких коллекционных драгоценных камней, пригодных для инвестиций, все меньше.

— Вы упомянули санкции. Российские инвесторы на Западе — это, скорее, история успеха или злоключений?

— Это сплошные злоключения. Это грабеж, возведенный сейчас в госпрограммы, как в Европе, так и в США. Я не знаю ни одного успешного проекта россиян за рубежом, кроме инвестиций Юрия Мильнера и Алишера Усманова в Силиконовой долине. Из того, что на слуху сейчас: Виктор Вексельберг потерял на инвестициях в швейцарскую Sulzer, Роману Абрамовичу не дают визу в Великобританию, чтобы он мог управлять своими активами и руководить футбольным клубом «Челси». Однако политика грабежа всех выходцев из СССР началась уже 15 лет назад. Всех, кто приехал инвестировать в «честную» европейскую экономику.

Одно из глубочайших разочарований всей моей жизни — инвестиция в швейцарскую часовую компанию Franc Vila. Она стоила мне 5.5 млн франков и 10 лет судебных разбирательств в Женеве и Лозанне. Там правят бал банкиры и адвокаты, и сторонним инвесторам, таким как я, там делать нечего. А схемами с оффшорами они пользуются куда ловчее наших самых, как нам кажется, ловких дельцов. Со стороны Швейцарии нет никакой правовой защиты для иностранцев. Огромное количество инвесторов потеряли свои деньги на мошенничестве, которое процветает среди маленьких частных компаний по производству часов. Так что бренд «швейцарские часы» сильно переоценен — это скорее проблема.

Поэтому разбирательство «Максим Арцинович против Franc Vila» переросло в более глобальное «Максим Арцинович против Швейцарии».

— Вы добываете камни сами или покупаете на вторичном рынке?

— Группа MaximiliaN добывает камни по всему миру с 2010 года. Это девственно чистые камни из природы. Мы сами их граним и отсылаем на сертификацию в ведущие геммологические лаборатории Швейцарии и США. Мы не покупаем камни из антикварных украшений на вторичном рынке, так как они несут энергетику своих предыдущих владельцев. Наша рекомендация  держать 2–3% от своего капитала в драгоценных камнях, купленных по инвестиционной цене. Это самый компактный в мире финансовый инструмент, который защищает своего владельца от финансовых и политических потрясений. Ты легко можешь  переместить их между границами, надев на себя или положив в карман джинсов. Таким образом, ты перемещаешь огромный капитал между странами и континентами. И в любой стране мира камни имеют эквивалент в местной валюте.

— Инвесторов всегда волнует вопрос ликвидности. Как быстро можно продать драгоценные камни?

— Когда я стал трейдером по драгоценным камням в начале 2000-х, я покупал рубины из Бирмы цвета голубиная кровь по 5 тысяч долларов за карат. Сегодня на международных аукционах цена одного карата бирманского рубина доходит до миллиона долларов.

Какие акции и вложения могут обеспечить такой доход? Аукционные дома Christie’s, Sotheby’s и Phillips четыре раза в год проводят торги, на которых редкие и ценные камни можно выгодно продать. Ликвидность камня состоит в том, что когда человек делает закладку в сейф, то может быть уверен, что, если ему понадобятся средства, они у него будут.

Мы живем в непростое время, и сейчас актуальнее деньги просто сохранить, нежели приумножить. Сегодня проценты по депозитам во многих европейских банках являются нулевыми или отрицательными.

Камни — это личный пенсионный фонд. На языке экономистов это квазиденьги. Они всегда могут быть использованы как средство оплаты. На земле нет аналогичного инструмента, который при такой малой форме может стоить таких денег. К тому же ни в одном государстве  мира ювелиры не обременены законом проверять, уплатил ли клиент налоги с денег, на которые он покупает драгоценные камни, или нет.  Нет регуляций, которые заставляют нас это делать. Это сделка каждого с собственной совестью.

— Сегодня мы не понимаем, что будет с мировой банковской системой. Как думаете, в каком виде будут существовать деньги?

— Мы постоянно размышляем над этой проблематикой. За последние 40 лет в мире ушло из обихода более 50% валют. Сейчас многие бизнесы уходят на блокчейн. Я сам участвую в международном проекте DIAMCO по созданию обеспеченной криптовалюты STABLE COIN, которая будет привязана к бриллиантам и золоту, физически заложенным в банковский депозитарий. Получить их можно будет через голдомат или даймондмат в свободной от налогов зоне аэропорта, и лететь в любом направлении. Вся система будет управляться независимыми аудиторами из Европы и США. Весь мир стремительно несется в направлении новых технологий, и все банкиры считают, что криптовалюты имеют свое право на существование. А государства и их руководители понимают, что с пришествием криптовалют они теряют тотальный контроль над своими гражданами. Криптовалюты — это то, что стоит над государствами, это наше будущее.

— Во все времена камни наделялись особой, духовной силой. Вас они делают лучше?

— Не могу судить об этом сам, но я стал чувствительнее к искусству. Культурные ценности имеют особую важность — это останется после нас. Меня никогда не интересовала слава, но мне всегда хотелось быть крутым экспертом в сфере камнерезного искусства. Я создал этот рынок и управляю им: создаю тренды, продвигаю их через выставки в музеях, издание каталогов, написал на эту тему две книги, — в голосе Максима Арциновича звучат нотки гордости. — Бо́льшую часть своей коллекции подарил разным музеям. Это Эрмитаж, Московский музей современного искусства, Минералогический музей им. Ферсмана, Мультимедиа Арт Музей, LVMH Foundation (Фонд Бернара Арно в Париже), музей Гохрана, Музей Московского Кремля. Люди не всегда понимают, зачем я это делаю. В 2010 году я расстался с девушкой: ее разозлило, что я подарил Эрмитажу свою коллекцию камнерезного искусства. Ей хотелось, чтобы я продал эти уникальные экспонаты разным коллекционерам и купил дом на Рублевке. Нам явно было не по пути.



— То есть можно перефразировать: любовь коротка, искусство вечно. Какие предметы искусства, помимо камней, коллекционируете сами?

— Мой план в отношении искусства долгосрочный. Мне нравится, что для него не существует никаких барьеров, и санкции ему не страшны. Я коллекционер, но покупаю только тех художников, которые еще живы. Я вкладываю в это деньги, раскручиваю их.

Художники становятся знаменитыми не только потому, что они талантливы, а еще и потому, что кто-то продвигает их имена. Я в этом смысле прозорливый, вижу таланты. Совсем скоро передам Эрмитажу в пользование вот этот череп, — показывает на огромный, витиевато украшенный череп, искусно вырезанный из каменной глыбы, — это сделал малоизвестный художник из Иркутской области. Теперь его работа будет жить в Эрмитаже наравне с произведениями Рембрандта и Матисса. Поэтому для меня скорее важно открыть миру новое имя, чем покупать уже разрекламированный вариант за бешеные деньги. Инвестиции в импрессионистов, например, должны быть никак не меньше 50 млн евро. Не каждому такое по карману.

— Я знаю, что в Эрмитаж стоит огромная очередь из благотворителей, и специальная комиссия решает, чья ценность для искусства высока. Похоже, комиссия оценила ваш вкус?

— Помимо работ малоизвестных художников, которые с нашей легкой руки получают «прописку» в Эрмитаже, там еще находится большое собрание фоторабот моего друга Стива Маккари — автора «Афганской девочки» и многих других уникальных по своей художественной значимости снимков. Maximilian Art Foundation организовал выставку его работ, которая продлилась шесть месяцев. Слишком много желающих было ее посетить.

Нужно отметить, что фотографии Стива уходят с аукционов по 200 тысяч долларов за лот. А я уговорил его подарить Эрмитажу 92 работы. Он спросил меня тогда: «Зачем мне, американскому фотографу, нужно безвозмездно отдать свои фотографии стоимостью более 15 млн. долларов российскому музею?» И я ему ответил, что если желание музея иметь что-то в своей коллекции совпадает с твоей возможностью подарить, то это нужно делать не раздумывая. Сам я поступаю именно так.

Разговор подошел к концу, и, пожимая руку Максима на прощание, я отметила, что из всех возможных ювелирных украшений на нем были лишь скромного вида часы и обручальное кольцо из белого металла. И никаких бриллиантов. И мне показалось, что я поняла, за что англичане так любят слово brilliant. Ведь это наивысшая похвала человеку, его уму и блестящим идеям.

Бизнес-журнал | июнь | #6 2018